«В 75 лет я потеряла зрение». Каково это – десять лет не видеть
и заново устраивать свой быт
17 ноября 2018
Татьяна Траянович / Ольга Портенко / TUT.BY
«В 75 лет я потеряла зрение».
Каково это – десять лет не видеть
и заново устраивать свой быт
17 ноября 2018
Татьяна Траянович / Ольга Портенко / TUT.BY
Олимпиаде Александровне 85 лет. Десять лет назад она потеряла зрение, и все это время самостоятельно ухаживает за собой. Сейчас она живет одна и общается только с соседкой Марией и социальной работницей Людмилой. Олимпиада Александровна рассказала TUT.BY о своей юности, семейной жизни и быте после потери зрения.
«Парни танцевали в деревянной обуви,
а девушки – босиком»
Перед встречей мы переживали: поймет ли Олимпиада Александровна, как мы выглядим? Позже героиня призналась, что хотела бы узнать, какие у нас носы, какое телосложение, какой рост – но трогать отказалась, хотя мы были не против.

– Я спрашивала у своей мамы: «Ну что с тобой случилось? Почему ты мне такое имя дала? Можно же было назвать Натальей или Мариной». Как будто олимпийские игры какие-то – что это за имя? А может, батюшка тогда был пьяный? Мама говорила, что на нашей земле работала какая-то девочка – она и посоветовала дать мне такое имя. В ее деревне жила девушка, которую звали Олимпиада, и она была очень красивая. Так я стала Олимпиадой, а сокращенно – Аля.

Аля Александровна много говорит про свое военное детство и про постоянный страх в то время. Один из ее рассказов — о том, как партизаны сожгли их деревню.

– Однажды кто-то пустил слух о том, что немецкий гарнизон будет переезжать в Журихи – деревню, в которой я родилась и жила до замужества. Ну партизаны и подожгли соломенную крышу первого дома улицы, чтобы показать немцам, что Журихи – не самое подходящее место. У всех были соломенные крыши, и одна касалась другой. После пожара мы жили в землянках. Выкапывали в земле большие погреба размером с комнату. И крыши там были, и окна, и пол был выбит глиной. Дали потом лес – и начали строить новые дома.

Помню, как однажды папа (он был связным) с родственником, командиром партизанского отряда, зашел к нам домой с Машеровым. И я его запомнила – простой был дядька, добрый, но всегда говорил шепотом. Что они обсуждали – не знаю.

После войны, когда все построили новые дома, мы устраивали танцы. Девушки должны были давать свои дома для танцев, а парни нанимали музыканта – такая мода была. Музыканту чекушку поставят, копейки ему соберут – и он играет целый день.

Мы танцевали в гумнах, то есть молотарнях. Это большое помещение с глиняным полом. Там лежало зерно, горох, ячмень – у всех были такие гумны. Обувь наша была сожжена, поэтому мы танцевали босые. Парни научились делать себе «деревяшки» – обувь с деревянной подошвой. Они-то обуются, а девушки босые! Иногда парни во время танца могли растоптать палец. Мы выскочим, в песок засунем ногу, чтобы кровь остановить — и дальше танцуем. Все равно было весело и ничего не болело. Потом парни нам босоножки делали. Низ был из дерева, а сверху – красивые ленточки.
Деревня Журихи, в которой родилась Аля Александровна, находится в пяти километрах от Кульшино, куда она попала сразу после замужества, – говорит, что это была любовь с первого взгляда. Но часто упоминает внешнюю красоту: например, как на танцах ее будущий муж не мог оторваться от зеркала, хотя сама она в молодости выглядела «не хуже его».

– Я неделю побыла замужем и поняла, что мне не нравится семейная жизнь. У него такая мама была, знаете, в ежовых рукавицах держала – вот мне она и не понравилась. Стала ревновать: почему ее сын со мной сюсюкается. Приходил с работы и говорил теперь со мной, а не с ней. Вы, доченьки, запоминайте мою речь. Как муж обидит, так вы скажите: «Ой, какой же ты был хороший смолоду, а что ж с тобой сталось?» И станет он ласковый – вот попробуйте так.

«Мы как кошки возле этих кроваток лежали»
– У меня радости как таковой в жизни и не было. Когда рожала второго сына, у меня была приросшая плацента. Нужно было делать операцию и переливание крови. А через три года врачи сказали, что надо обязательно еще родить. Я родила дочь, желтую, как лимон, – у нее была желтуха. А врачи язвительно спрашивают: «А что, муж у тебя желтый?» Я отвечаю, что он красный, как помидор! Ее повезли в Минск, перелили кровь и спасли.

Меня привезли домой из роддома – тут одна эта комната, в которой жили мы с мужем и тремя детьми, а за печкой еще двое стариков. Свекор и муж курили без конца. Вынесу свою новорожденную деточку на воздух – она воспаление схватит. Дочка слабенькая была, я из больниц не вылезала. А там только детские кроватки были, и мы, как кошки, возле этих кроваток лежали – такое мучение, такая у меня была юность.
Может, дочке во время переливания попалась кровь какого-то министра или журналиста – она хорошо училась в школе. Потом поехала в Москву поступать в Тимирязевку – выучилась на агронома. А белорусы, знаете какие? И вы такие, я знаю. Ее отец научил траву косить, так она в Москве на практике обкашивала бурьян и обои в своей комнате сама клеила. Встретила молдаванина и замуж за него вышла. Уехала в Кишинев. Я плакала два месяца.

Старший сын был шофером. В армии служил в Печах – не так там легко было служить. Потом связался с друзьями, много пил и в 57 лет умер от алкоголя, отравился. Второй сын сейчас начальник цеха на заводе.
«Пальцы порежем о разбитые бутылки,
и нам не тяжело. И песни поем»
Первая работа Али Александровны была в вилейском архиве: нужно было проверять состояние документов из сельсовета и хозяйственные книги. Потом перешла в цех безалкогольных напитков в деревне Любань и проработала там до пенсии.

– Мы называли его «шипучий цех». Делали сидр из сока клюквы, крыжовника, вишни. Делали все вручную. Если бы вы видели, как мы работали – это прелесть. Мы были рады тому, что у нас все тихо-спокойно и мы идем на работу. Сначала получали 20 рублей, потом 30, потом 50 – ого-го, какая у нас была зарплата! А потом мы получали по 150 – план с выработкой начали выполнять.

Я могла на заводе стать алкоголичкой, но сдержалась. Во время обеда многие выпивали по кружке: становилось жарко в желудке, хорошо, весело. Пальцы порежем о разбитые бутылки, - и нам не тяжело. И песни поем.

В цехе всегда были сквозняки. Еще вода кругом – мы постоянно мыли бутылки. Ходили в резиновых сапогах весь день. Я часто простывала. Появилось глазное давление, и вечно болела голова. Надо было сразу идти к врачу, а мне некогда – надо деньги зарабатывать. А когда попала к глазному, он сказал, что у меня глаукома. Стало ухудшаться зрение.
Олимпиада Александровна говорит, что всегда боролась за справедливость.

– После пенсии меня выдвинули в секретари сельсовета старост – всегда на сессиях в исполкоме включалась в общественную работу. Моя работа старостой заключалась в том, что нужно было помогать таким, как я теперь. Пройду по деревне, посмотрю, как старики поживают, нужна ли им помощь. Звоню детям, если с их родителями плохо. Могла попросить у председателя лучшей земли на картошку, потому что в прошлом году не выросла. Я каждый год, пока могла, 1 октября организовывала день пенсионера – напеку сумку хвороста, боровичков.

– Александровна была сильной женщиной, пока здоровье было, – к разговору подключается соседка Мария, которая каждый день навещает женщину.
«Врачиху вокруг пальца обвела,
а на самом деле зрячая»
- Еще четыре года назад я видела окна, часы. Тогда еще мой муж Гена ушел из жизни. А потом и сын умер. Я много плакала, и, может, это тоже повлияло на зрение, - вспоминает Аля Александровна.

Разговаривая, женщина постоянно поворачивает голову к собеседнику, кажется, будто смотрит в глаза. Так поначалу думали и ее соседи: они не верили, что Аля Александровна ослепла.

– Мне в деревне говорили, что я хитрая: врачиху вокруг пальца обвела, а на самом деле зрячая. Я не думала, что перестану так резко видеть. Лечилась: два раза в год ложилась в глазное отделение. Мне делали уколы в виски, вену, бедра – 5 уколов за один прием. Но мне это ничего не давало.

Я уже привыкла не видеть: все щупаю и хожу только босая. Но, бывает, зацеплюсь за ковер, упаду и качаюсь по полу. Дальше своего двора я уже не выхожу. Мне протянули проволоку до туалета – вот весь мой путь.
– А телевизор не включаете? Мы заметили, что у вас аж три телевизора. Они все рабочие?

– Они рабочие, но я их не включаю. Да и жалко их выбрасывать – это же труд мой, я их сама покупала. Я живу с радивам только. Интересуюсь политикой, рада за молодых, за учителей, за журналистов.

Аля Александровна решила показать свои самые ценные вещи. Достает оттуда несколько именных иконок, белую наволочку с вышивкой, зеленый платок и темно-синее бархатное платье.
Чуть позже Аля Александровна признается, что в сарае у нее стоит памятник. Она его заказала, чтобы избавить от забот сына.

– Я вам не буду его показывать, чтобы вы не фотографировали, а то люди будут смеяться.
Все женщины из ближайшего крупного поселка, которые могли бы ухаживать за женщиной, — предпенсионного возраста. А тем, кто вышел на пенсию, помогать другим старикам нельзя – так объясняет социальная служба. Помощница Али Александровны, Людмила, выходит на пенсию в ноябре.

– В прошлом году зимой я уже не могла одна жить. Меня на полгода забрали к себе сын с невесткой в поселок под Вилейкой. Но больше я к ним не хочу: утром они уходят на работу, а я газ не могу включить, телефоном пользоваться не могу, всех комнат не знаю – потом не могу выбраться. Целый день сижу одна. Стеснялась есть, старалась делать это одна, помогала себе руками.
Прощаясь с Алей Александровной, мы обнялись - она все-таки немного пощупала нас.

- Вы пахнете Минском.
Читайте также:
FacebookTwitterGoogle+ViberVKOdnoklassniki